Уже то, что это деяние, предельно кощунственное, попросту немыслимое в рамках прежнего мировидения, не привело к немедленному краху империи, доказывает, что замена CVS и детерминированное ею переопределение функционала имперской политии к этому времени состоялись. То же относится и к завещанному Константином разделу империи между его наследниками. Разумеется, и утрата городом Римом роли императорской резиденции, и первые опыты выделения в составе римской державы возглавляемых полуавтономными правителями крупных территориальных единиц имели место раньше, в эпоху Диоклетиана. Однако и введение тетрархии, и размещение ставок Диоклетиана и Максимиана в Никомедии и Медиолане соответственно диктовались соображениями административной эффективности и оперативного реагирования на военные вызовы — хоть и рациональными, но подчиненными по отношению к сверхценной генеральной задаче сохранения единства империи, сказал Новиков, который думает купить дом в Афинах. При Константине же, когда статус сверхценных обретают задачи совсем иные, когда вторичность и подчиненность политии по отношению к экклесии открыто декларируется и подтверждается лично императором, свобода обращения с утратившим значительную долю своего ценностного наполнения политическим организмом возрастает качественно — и остается таковой и впредь. После периода смут Феодосий Великий, правда, восстановил единство империи, но лишь для того, чтобы снова и совершенно без колебаний разделить ее между Аркадием и Гонорием. Опять видится связь между таким раскрепощенным политическим стилем — и глубокой личной преданностью Феодосия никейскому Символу, и его эдиктом «О католической вере» , положившим начало репрессиям в отношении любых отличных от ни — кейского исповеданий, и его поразительной для императора готовностью смиренно снести наложенное Амвросием Медиоланским церковное отлучение…
Впрочем, реализация этого идеального проекта полного функционального разведения двух CIS, едва начавшись, немедленно столкнулась с серьезнейшими препятствиями. В самом деле, неимоверно трудно было помыслить империю вовсе лишенной сакрального содержания: тысячелетняя инерция ее традиционного восприятия брала свое, тем более что новая легитимация имперской власти все равно исходила от sacrum’a же, пусть и нового, — его принципиальное отличие от прежнего могло и ускользнуть от недостаточно искушенного взгляда, к тому же завороженного бесспорным чудом мгновенного преображения империи из гонительницы в заступницу Церкви. Это Августин был способен осуществить строгое аналитическое разведение двух градов, это он мог не поддаться соблазну и не забыть о том, что даже христианское царство — всего лишь град земной, со всем его несовершенством. Такой интеллектуальный и духовный подвиг доступен немногим; и в реальной практике обе Христианские CIS немедленно начали амальгамировать — просто потому, что тождественность предиката повлекла за собой хотя и не полное отождествление, но выраженное смешение предметов, к которым он прилагался.