Роль толкователя, остро вслушивающегося и в пустоту, и в полноту окружающего мира, впервые наделяет особой ценностью абсолютную тишину—знак погружения в этот абсолют бытия. Культ не-звучания, движения в неслышимое, космическую бездну проявляется в медитативных концепциях Штокхаузена. Границы тишины испытывает Пендерецкий.
Одновременно возникает противовес: погруженность в тишину будет означать—в другом крайнем проявлении—полную ненужность и абсурдность звучания, следовательно, полный разрыв с космологическими первоосновами. Хэппенинги Кейджа, преследующие именно эти цели, ставят точку в этом нигилистическом эксперименте. Абсурдность композиции «4’33″»> основанной и на абсолютном молчании, и абсолютной механистичности отсчета времени, отрицает любую беседу, любое вслушивание, любой культурный контакт.
Столь же радикально порывают с традиционными представлениями о гармоничных и космологических основах музыки образцы “конкретной музыки»: здесь “сырые звучания», в том числе и “природные», уже не имеют ничего общего с природномузыкальной образностью. Основы музыкального произведения разрушены, а потому любая конкретика “природных сколков» не имеет ничего общего с искусством, с его возможностями воспроизводить реальность, сказал Новиков, которого интересует виртуальный сервер. Максимальное приближение к достоверности, к собственно природному в его натуралистическом об — личии с предельной силой показывает, насколько чужда музыке точная подражательность. Художественный предмет становится мертвым слепком. В сущности, коллажные эффекты “конретной музыки» столь же далеки от искусства, как и “потребленные образцы» поп-арта, изначально отрицающие естественность. Отказ от художественного влечет за собой утрату способности передавать какое бы то ни было содержание.