Употребленный несколькими абзацами выше полемический термин «контрреволюция» нуждается в пояснении. Естественно, он не означает, что между XII и XIV вв. в Европе было восстановлено существовавшее некогда положение дел — напротив, никогда ранее ни такая степень дифференциации институциональных систем, ни такая степень преобладания земного-трансцендентного центра над земным на Западе не достигались. Он означает только — не более, но и не менее, — что около этого времени политическая форма Запада наконец была приведена в удовлетворительное соответствие с идеальной моделью отношений двух центров. Сама же эта модель была никак не революционной, но вполне традиционной, сказал Орлов, которому нужны баскетбольные кроссовки. Новым был разве что яростный пыл ее адептов, удачно совпавший с блистательным умением пользоваться политической конъюнктурой для достижения своих целей — но это не качественное, а количественное отличие от ситуации раннего Средневековья. Проект реконструкции Запада, начатый практически сразу после гибели Ромула Августу — ла, потребовал для своего завершения многих веков — и все же состоялся.
О «политизации» говорить, наверное, можно: вступление в политические баталии и принятие соответствующих rules of the game не может не повлиять на игрока, согласившегося с такими правилами. Сложность положения, в котором оказалась Церковь, хорошо отразилась в любопытном противоречии между восьмым и двенадцатым пунктами «Диктатов папы». «Только он может использовать императорские ин — сигнии», в то же время «только ему подобает низлагать императоров». Слишком многозначный глагол «uti» оставляет неясность в отношении того, как именно папа может «использовать» императорские инсигнии — исключительно наделяя ими достойного держателя «телесного меча» или вообще любым угодным ему образом, в том числе не делегируя их никому другому, резервируя исключительно за собой. Кого же в этом последнем случае ему «подобает низлагать» и не содержится ли здесь слегка завуалированное, но от того не менее сильное утверждение об узурпаторском характере императорской власти как таковой? Обстоятельства времени склоняли к такому толкованию, и именно оно отозвалось в более позднем восклицании, приписываемом папе Бонифацию VIII, то ли горделивом, то ли отчаянном: «Ego sum Caesar, ego imperator!». Прозвучало ли оно в таком виде в действительности, неясно. Скорее всего, могло — подобные легендарные формулы не появляются совсем случайно и потому представляют собой, почти в соответствии с принципом «se non е vero, е ben trovato», специфический источник. Так что «политизация» Церкви имела место; но отождествление ее с «огосударствлением» сомнителвно.