При этом идеальная хрупкость искомых представлений осознавалась даже композиторами, достигшими, казалось бы, предельной чистоты музыкальной выразительности, ясности художественного объекта. Об этом говорят даже конкретные музыкальные детали—преходящесть классического равновесия запечатлена в звучании “волшебной флейты» Папагено, в примененной Моцартом стеклянной гармонике. Эти светоносные тембры словно намеренно очищены от материальной весомости собственно звука, перестают быть его носителями, становятся символами нетленной гармонии. Затем—с призывом “Обнимитесь, миллионы», звучащем в финале Девятой Бетховена, классический идеал исчерпывает себя: музыка, переставшая на время нуждаться в слове, вновь обращается к нему, а симфония, должная воплотить идею “абсолютной
Во-первых, коль скоро нет принципиальной разницы между жизнью и искусством, то любое движение, любой процесс можно истолковать как явление искусства. Отсюда—прямой путь к хэппенингам, к “living theatre», отрицающему традиционные, “доминирующие формы культуры. Во-вторых, музыкальная деятельность должна быть спонтанной, основываться на случайности, импровизационности, стремиться к свободе и раскованности. В-третьих, следует отвергнуть длительные традиции европейской музыки, поддерживающие и усиливающие, по мнению кейджианцев, разрыв между искусством и жизнью, композитором и слушателями; отсюда—призыв к ан — тиинституционалистским акциям, зачеркивание культуры прошлого, ориентация на ее будущее . В-четвертых, Кейдж и его последователи выступили против “элитарности» в искусстве, с которой они связывали представителей “второго авангарда».